На главнуюО проекте

Борис Крейдерман. Оборона Воронежа. 1942.

Пополнение

На сонных домах, на деревьях, на пыльной траве и цветах дремавшего села Панское лежала роса. В глубине седого неба подвижная громада облаков еще скрывала солнце.

Мы уходили. Прощай, село Панское. Прощайте, милые селяне. Последний раз шагаем по вашей улице. Пересекаем ручей. Вот поляна знакомая, вот овраг, где свершались наши учебные игры. Впереди колонны — майор Орлов, рядом с ним юный лейтенант Хабибуллин. Строй замыкал сержант Мальков. За ротой, постукивая на колдобинах грунтовой дороги, двигались нагруженные повозки и полевая кухня. К полудню обоз незаметно отстал, а полковая школа шла вперед, ночью проселочными дорогами, днем— прижимаясь к лесам. На привале ели сухари — неприкосновенный запас — два больших сухаря. В каждом по сто грамм. Искали воды и находили напиться в лесном ручейке. Свежий воздух пьянил и радовал. Вот бы вернуться в эти места после войны, пожить у дубовой рощи. Размечтались.

Двигались походной колонной вторые сутки. Угодили в болото. Выбрались. Расселись на пеньках, на кочках. Разулись, сушили на ветках портянки. В наступавших сумерках свернули из леса на дорогу. Темнело. Темней и темней становилось, только звезды над нами мерцали. За какой-то деревней, на обочинах дороги стояли женщины в платочках и телогрейках, невесело смотрели на нас. В руках у них были сумки, из которых они поспешно доставали молоко в бутылках, куски хлеба, подавали нам на ходу и старались пожать наши руки.

— Ешьте, солдатики, — говорили торопливо, — до свидания.

Мы благодарили и тоже прощались.

— Что же вас гонят и гонят туда, а оттудова нет никого? — спросила старушка.

Мы не ответили.

Шли всю ночь по пескам, как в пустыне, шатались от усталости. Приказано было взяться за руки, поддерживать друг друга. В рядах нытье пошло: «Командир, давай привал!» И временами слышались громкие голоса: «Привал, привал дайте!» Хабибуллин сказал:

— Вот дойдем до деревни, отдохнем.

Но деревни — нет и нет. Так мы шли, пока не стало светать. Из белесых облаков выкатывались волны света. В тех облаках, в холодной синеве, просыпалось молодое солнце. Мы подходили к большому селению. Свернули с дороги, слышим голос майора:

— Привал — двадцать минут!

Не сходя с места, мы припали к земле, как подкошенные. Крепкий сон сковал нас мгновенно. Долго командиры не могли нас поднять. Отдохнули. Двинулись дальше. И вдруг — зеленая поляна в сосновом лесу, стоит наш обоз. Дымится кухня, и повар красуется рядом в белом колпаке. Поели мы, получили новый припас продуктов, на этот раз удивительный: каждому пакет вермишели, пакетик соли, лавровый лист, пакетик черного чаю, банку мясных консервов, несколько сырых картошек, пару сухарей — вари себе сам. Выдали смену нательного белья. Посмеялись мы, уложили все и снова — в путь.

Однажды нас догнал вестовой на коне и вручил майору пакет. Скрытное движение войск в сторону фронта, казалось, шло планомерно. Один лишь раз в лесном массиве мы наткнулись на наш стрелковый батальон, продвигавшийся в пешем строю. Бойцы боевого охранения батальона поприветствовали нас и прошли своей дорогой. Сколько пройдено нами — не знаю. На пятые сутки, утром — видим огромное поле. Идут по полю колонны наших полков. Движется конной тягой артиллерия. Слышен нарастающий гул. Слабый ветерок несет в лицо смрадный, сладковатый воздух. Слева — лесочек чахлый березовый. Сворачиваем к нему. Идем по опушке. Греет яркое солнце. Нагибаюсь, срываю спелые ягоды земляники. Беру их с ладони пересохшими губами. В нашу сторону стреляют. Шальные пули свистят совсем рядом. Мирно посвистывают птички на ветках. Навстречу идут, пригибаясь, бойцы. Их лица, одежда и руки потемнели от дыма и грязи. Один остановился.

— Новенькие? — спросил он.

— Пополнение, — ответил кто-то.

— А нас выводят. От полка — вот что осталось, двадцать человек.

Наших гонят, как в прорву, а фрицы сидят на горе и косят почем зря. Вот какое дело!

Боец худющий, грязный ругнулся матом.

— Есть у кого курево? — спросил он. — Дайте закурить.

Дали ему папиросу. Он сунул ее за ухо и побежал своих догонять. Строй нашей роты рассыпался. Мы шли между деревьями на другую сторону леса, где чернела изрытая снарядами земля.

Мы заняли окопы, вырытые в полный профиль. Я приподнялся над бруствером, смотрю — впереди, на сколько хватает глаз, колышется пшеничное поле. Правее густо летят и взрываются артснаряды и мины, идет стрельба с обеих сторон. Несут раненых. Бегут в атаку цепи наших бойцов и падают, сраженные, на землю. Глазам своим не верю. Поднимутся эти люди вновь или нет? Проходит время — они лежат неподвижно.

Я достал суконку, протер винтовку, зарядил, прислонился спиной к стене окопа. Наш черед еще не настал. Мы ждали. Правей продолжался бой. Вся окраина как в тумане была от пыли и дыма. Солнце стояло высоко над землей, над кошмаром войны, и небо — бледно-голубое — розовело по краям. Немецкие мины летели так густо над нашими войсками, что казалось, не оставят живого места. Их пронзительный вой, их взрывы доносились чуть приглушенно, но грунт сотрясался под нами. На большой скорости из пыльной завесы выскочила полуторка, пронеслась и остановилась вдалеке. Из нее выпрыгнул боец с рюкзаком и направился в нашу сторону. Он шел устало, пригнувшись, и когда оказался возле кустарника, примыкавшего к укрытию, скинул со спины рюкзак и громко спросил:

— Это здесь полковая школа?

— Здесь, здесь, — ответили голоса.

— Ну наконец я вас нашел! Получайте письма!

Даже здесь, оказывается, возможна радость. Фронтовой почтальон нырнул в окоп с пачкой писем и начал выкликать фамилии. Письма были всем. Получил и я письмо от мамы. Она писала о плохом здоровье отца и успокаивала, — все пройдет, — «главное, чтоб ты вернулся домой». Мысли о возвращении, о жизни, о встрече много раз повторялись в письме.

Мальков, опустившись на дно окопа, читал письмо, и слезы невольно текли по его небритым щекам.

— Не надо, товарищ сержант, — попросил Чижевский.

— Вам легко, молодым, — говорил Мальков, утираясь пилоткой, — а у меня — семья, дети маленькие. Кто им поможет, если я... если меня... сам знаешь, — пуля, ведь она дура, а тут вон что происходит.

Вражеский артиллерийский снаряд ударил по опушке леса. За ним еще и еще три снаряда.

— Ах, гады! — закричал Мальков. — Засекли, наверно, штаб полка. Федоров! Федоров! — позвал он посыльного. — Затихла вроде пальба. Бегом, узнайте, как там наши.

Федоров переждал несколько минут и рванул короткими перебежками. Минут через сорок он вернулся, доложил: снаряды за двести метров в стороне легли, ущерба никакого нет.

— Ладно, — сказал Мальков, — отдыхайте, Федоров.

А время шло, и минометы немцев не унимались, и наши пушки стреляли в ответ.

Пленный

Атаки наших кончились. Вскакивали, бежали куда-то одиночные бойцы. Казалось, вот-вот немцы пойдут в атаку. Мальков хмуро смотрел перед собой. Дым, смрад еще гуще клубились над полем. Сержант с отвращением и болью отвернулся влево, туда, где колосилась пшеница до самого горизонта, удивлялся, как ее только не сожгли до сих пор. Вскоре ему послышалось подозрительное шевеление вдали. Кто-то вроде подкрадывался, потом и крики послышались. Его белесые брови сдвинулись к переносице.

— Погодь, погодь, — сказал он мне. — Слышите?

Я вытянул шею, напряженно прислушался. В густой пшенице шел немец и время от времени звал:

— Фра-анц! Франц!

— Что это он? — спросил Мальков.

— Похоже, ищет кого-то.

Немец удалялся то в одну сторону, то в другую, голос его умолкал и возникал снова:

— Фра-анц! Франц!

— Интересно, — сказал сержант, и глаза его заблестели. — Чижевский!

— Я! — отозвался Чижевский.

— Грачев и Латкин — все трое, взять фрица живым! Вперед!

Больше ста человек наблюдали, как пробирались наши бойцы по-пластунски, подтягивая за собой винтовки, как скрылись в зарослях. Опасались, вот-вот услышим автоматную очередь, — погибнут ребята. Время шло томительно долго. Голос немца приближался к нам:

— Фра-анц! Франц!

А наших не слышно. Ну, давайте, давайте, что вы там медлите! Не верилось, чтоб трое одного не взяли. Наконец вскрик, потом послышались русские голоса. Вскоре показались ребята, — идут, не таясь, и немца ведут под дулами винтовок.

— Взяли! — ликующе воскликнул Мальков, одернул гимнастерку, поправил ремень большими пальцами обеих рук и сразу выпрямился, стал стройнее и выше ростом.

— Ну, посыльный! Где вы там? Давай, лети к майору в лесочек. Доложи, фрица взяли.

Временами противник постреливал и в нашу сторону, пули свистели, как птички. Пренебрегая опасностью, мы вылезли из окопов, собрались вокруг немца. Это был молодой, белесый, как Мальков, немец с бледно-голубыми глазами. Он испуганно смотрел на нас, а мы насмешливо — на него, на немецкую форму одежды и сапоги с подошвой из металла.

— Силен, бродяга!

— А мундирчик, смотрите, как сидит, а!

— Сопротивлялся? — спросил Мальков.

— Не успел. Мы его взяли внезапно, с двух сторон, — ответил Чижевский. — Грачев дал ему по кумполу, и все, лапы кверху.

— Сержант, — горячился Грачев, — разрешите, я ему еще разочек врежу!

— Вы что? — ответил Мальков. — Разве можно?

Обыскали немца. Оказались у него нож, гармошка губная, письмо в распечатанном конверте, сигареты. Пленный, поняв, что главный среди нас — Мальков, обратился к нему:

— Их зухе майнэ брудэр! Их зухе майнэ брудэр!

— Кто знает немецкий? — спросил Мальков. — Что он там бормочет? Ну-ка, москвич, Крейдерман, потолкуйте с ним, шарлы-марлы.

Я объяснил: «Он говорит, что ищет своего брата».

— Ясно. Спросите его, кто он, откуда...

— Ви хайсэ зи? — спросил я немца.

— Ганс Фогель, — ответил он и стал рассказывать о себе, не ожидая вопросов.

Оказалось, он и его брат Франц — сыновья фермера, служат оба в третьей роте 361-го пехотного полка. Брат пошел за водой и заблудился, наверно. Мальков, похвалив меня, достал из полевой сумки тетрадь с карандашом, сказал:

— Пишите. А вы что уставились? — завопил он раздраженно на бойцов. — Марш по местам! Еще не хватает, чтоб сюда шарахнули парочку мин!

Все послушно спустились в окопы, а немец сидел на земле, опустив голову. Я устроился на патронном ящике, приготовился писать.

— Пишите, — повторил сержант. — «Начальнику полковой школы майору Орлову В.Д.

Донесение

Настоящим докладываю, что сего числа в шестнадцать часов был замечен немецкий солдат, который пробирался в сторону наших окопов».

— Написали?

— Написал.

— Строчите дальше: «Я, сержант Мальков Данила Петрович, приказал захватить немца, что и было исполнено бойцами Грачевым, Чижевским и Латкиным. Пленным оказался Ганс Фогель — солдат 3-й роты 361-го полка.

При взятии в плен сопротивления не оказал. Его автомат, два рожка с патронами, финку, письмо на немецком языке, пачку сигарет — при сем прилагаю».

— Написали? Прочитай-ка.

Я прочитал вслух. Сержант внимательно слушал.

— Хорошо, — сказал он. — Дайте, я подпишу. Оставайтесь тут. Ружье свое возьмите, на всякий случай.

Взяв винтовку, щелкнув затвором, я, усевшись, смотрел на Ганса. Вскоре пришел капитан с двумя бойцами. Принял пленного и с трофейным автоматом в руке пошел вперед, за ним — Ганс Фогель и два бойца. Их фигуры становились все меньше и вскоре растаяли в мареве раскаленного воздуха.

Передышка

Хотелось пить, а воды — ни капли. Федоров рассказал, если миновать кустарник, за ним уклон идет далеко вниз, и там — река Дон или приток Дона, точно Федоров не знал. Мы, человек пять, взяли по четыре котелка — по две штуки в каждой руке — и за водой пошли. Двигались раздельно с интервалами метров по двадцать друг от друга, опасаясь диверсантов, но дошли благополучно. Обмелевшая река тихо текла среди камней, и солнечные блики играли на воде.

У самой кромки на песчаном берегу лежал убитый розовощекий красноармеец, будто сладко спал, раскинув руки. Рядом валялись два котелка. Не успел он даже воды набрать, как его подстрелили. Пуля попала в голову. Из нагрудного кармана его гимнастерки вынули красноармейскую книжку. В ней лежала фотокарточка красивой женщины. У нас была с собой лопатка. Выбрали место на пригорке, выкопали могилу и положили в нее бойца. Постояли грустно и несколько засохших веток положили.

Я набрал воды, напился, лицо помыл впервые за много дней. То же сделали все ребята, мои товарищи, и так же с интервалами пошли в обратную сторону.

В окопах обрадовались воде. Уже волновались, почему нас долго нет. Часть речной тепловатой воды налили во фляжки про запас. Рассказали, что хоронили погибшего бойца, его документы вручили сержанту. Он долго вникал в содержание красноармейской книжечки, сидел в глубине земляного укрытия с фотокарточкой женщины в руке, задумавшись о жизни человеческой.

Надвигались сумерки. В разных концах притихшего поля появились команды сборщиков противогазов, шинелей, оружия убитых бойцов. Они юрко сновали между грудами тел, изредка находили еще живых раненых, поспешно выносили из пекла.

Наблюдая за ними, сержанту вспоминались полевые жаркие работы в колхозе, особенно сенокос, когда все, от мала до велика, дружно трудились, и поэтому, наверно, он принял собственное решение, за которое, быть может, получил бы от начальства хорошую взбучку.

Он отрядил два отделения наиболее сильных ребят, приказав копать траншею для братской могилы. Через час примерно, увидев, что не справляются, направил остальных на подмогу и сам пошел во главе. Обходя свои разрозненные группы, он приговаривал: «Глубже, глубже копайте»,— или «Ровней, ровней кладите», — в зависимости от того, кто какое задание выполнял.

Без почестей хоронили бойцов, пользуясь передышкой. Прежде никому из нас и в голову не приходило, что будем так грубо и молча такое делать. Каждый понимал, что может на этом же поле разделить судьбу погибших. Это чувство сдавило мне сердце. Сержант уже в темноте вывел нас к окопам. Мы разлеглись перед бруствером и остывали, разгоряченные. Сержант, удовлетворенный своими действиями, согнал нас вниз в окопы и, выбрав восемь человек, выставил наблюдательный пост. По двое они, сменяясь, дежурили до рассвета. Было прохладно. Со стороны немцев взлетали осветительные ракеты, долго висели в воздухе, заливая все окрест белым светом. Чертили небо трассирующие пули. Наша сторона молча терпела и, казалось, берегла силы для нового боевого дня. Мы, уставшие, ошеломленные всем увиденным и пережитым, беспокойно спали, завернувшись в шинели.

Бой за село подгорное

Утром в небе показались две темные полоски. Они неслышно приближались, и скоро мы увидели, что это немецкие самолеты-разведчики, так называемые «рамы». Они с мягким гулом пролетели стороной, но вскоре опять появились. Пилоты нагло снижались над нами. Сделав два круга, улетели. Появление воздушной разведки противника насторожило командование дивизии. Опасались, что будет раскрыто прибытие свежих сил, надежно замаскированных в оврагах и ожидавших назначенного часа, чтоб пойти в наступление. Надо было во что бы то ни стало овладеть высотами, изгнав оттуда немцев, и создать прочный оборонительный рубеж.

Начинало светать, когда нас переместили в центральную линию траншей, откуда вчера шли в атаку группы красноармейцев. Настало наше время! Мы приготовились. Откинув скатки, противогазы, вещевые мешки, напряженно ждали. Я смотрел на ровное, как стол, пространство, изуродованное множеством воронок. Вдали, на взгорье, темнели деревья, виднелась церковь.

— Сейчас артиллерия наша ударит, и мы пойдем, — сказал Петя Латкин.

— Хорошо бы, — произнес Федоров.

Латкин придвинулся ко мне.

— Давай держаться вместе, Боря, — сказал он. — Если меня ранят, помоги мне, а я, в случае чего, помогу тебе.

Я пожал его локоть в знак согласия и посмотрел на него: тщедушный парень, прославившийся своей щедростью.

— И за что только девки тебя любят, Петя? — шутливо спрашиваю. — Нос у тебя маленький, лицо бледное, ростом — не удался.

— За то и любят, — не смутился он. — За малый нос, за малый рост, за то, что прост и разговорчив.

Было светло, но солнце еще не появилось. Майор Орлов пришел в накинутой на плечи длинной шинели. Голосом сиплым, но громким произнес:

— Товарищи бойцы, красноармейцы! Мы с вами находимся в десяти километрах от Воронежа. Перед нами — село Подгорное. Видите? Сады и церковь белая? Там — немцы. Их надо выбить оттуда! Уничтожить! Вы должны занять левую окраину села. Такова задача.

Сказав это, майор повернулся и ушел прочь. Несколько мгновений витала тишина. Сержант скомандовал:

— Ну, все — пошли! Айда!

Мы, пригнувшись, двинулись цепью. Мы знали, немцы видят нас и подпускают ближе. Чему быть, того — не миновать. Они поджидали нас, как поджидали тех, вчера... Мы ускорили шаг, вихрем понеслись вперед, низко пригибаясь, и вдруг раздался нервный, бешеный крик Малькова:

— Да что вы гнетесь, трусы паршивые!

Зачем, зачем оскорбил ты нас, родной командир? Как молния, пронзило чувство обиды. Все равно гибель ждет нас всех, умрем же, как герои! И в полный рост рванули на врага: «Ура-а!»

Обученные, крепкие, сильные бойцы — краса и гордость стрелкового полка. И тут же с высоты села Подгорного застрочили тысячи свинцовых пуль.

Мы еще не успели пальнуть из винтовок, не видели, в кого стрелять. Стреляли в нас. Мы упали — все, кто убит, кто ранен, кто живой. Огненный шквал прижал нас к земле.

Когда, наконец, кончилось человекоубийство и некоторые из нас зашевелились, услышал я пронзительный голос:

— Сержант убит!

Быстро ползу меж телами, тормошу, называю каждого по имени. Латкин неподвижно лежал, обагренный кровью. Погиб, погиб мой товарищ.

Я двинулся по-пластунски влево. Большая воронка была передо мной, наверно от пятисоткилограммовой авиабомбы. Обогнув ее, прополз дальше и увидел грунтовую дорогу, о которой мы прежде не знали. На ней, во всю проезжую ширину, тоже была воронка с гребнем выброшенной взрывом земли. Эта дорога выныривала из низины, по обеим сторонам ее тянулись неглубокие кюветы. В отдалении танк подбитый стоял. Какая удача, что я увидел все это. Видно, здесь упорный бой произошел, в котором наши потерпели неудачу, а немцы одолели и засели на высотах.

Я поспешил к своим и, подползая, услышал, как Чижевский голосил:

— Всех перебьют, надо возвращаться!

— Вертаться нельзя! — кричал Рыбаконь. — Нас свои перебьют как предателей!

Мы этого Рыбаконя, промеж себя «Рыбкой» всегда называли. Он был знатоком различной техники, до войны в МТС работал трактористом. В полковой школе всех превосходил ростом.

— Что же нас погнали без огневой поддержки? — не унимался Чижевский.

Я уже был возле них. Вижу, разброд начинается, — пропадем.

— Где ты лазил там, Борис? — спросил Федоров. — Мировой вопрос решаем, а тебя нет, запевала ты наш...

— Я разведал местность, — отвечаю. — Нечего рассусоливать, надо выполнить приказ майора.

— Выполнить? Но как? — спросил Рыбаконь.

— Я знаю как!

— Если знаешь, бери на себя, командуй! — крикнул Чижевский.

— А как думают остальные? — спросил я.

— Одобряю, — сказал Федоров.

— Давай — чего там! — крикнул Рыбаконь и переполз ближе ко мне.

Атака

— Вот что, — пояснил я, — левее, оказывается, есть дорога — прямехонько на Подгорное. По обеим сторонам — кюветы. По ним можно скрытно продвинуться к селу. Давайте не терять времени. По одному, рассредоточенно, по-пластунски — переползем к дороге. Чижевский, посчитайте, сколько нас осталось. Федоров и Рыбаконь, остаетесь перевязать раненых, перетащить в воронку. У кого санитарная сумка?

— Здесь она.

— Действуйте!

Немцы продолжали обстрел короткими автоматными очередями. Бойцы передвигались поочередно, скрытно. Их защитного цвета гимнастерки сливались с бурой поверхностью изрытого поля. Неторопливо, аккуратно каждый пробирался к дороге. Перемещение длилось дольше часа. Я прополз к воронке, куда поместили раненых. Всем оказали помощь. Оставили флягу с водой.

— Крепитесь, ребята. После боя вернемся за вами. Помогайте друг другу.

Мы втроем с Рыбаконем и Федоровым подобрались к убитым. Двадцать семь человек их оказалось. Сержант лежал, подогнув ногу и руку протянув перед собой, будто ползти собрался. Не могли мы их похоронить в такой обстановке. Затаили горькую обиду за нелепую гибель товарищей.

Чижевский доложил, — шестьдесят бойцов осталось в строю. Немцы продолжали наугад стрелять в прежнем направлении, а мы расположились в трехстах метрах всего от их переднего края, но не видели, где они окопались. Фрицы умело прятались, — можно позавидовать. Оценив обстановку, я решил доложить о ней начальнику полковой школы. Федоров, как положено, держался вблизи меня. Я сказал, сожалея в душе, что ему предстоит пробираться по опасным местам:

— Володя, надо майору доложить обо всем, что случилось, обрисовать нашу позицию и передать, чтоб раненых забрали или хотя бы санитара прислали. Пойдешь?

— Раз надо, так надо, — ответил Федоров.

— Ползи осторожно. Издали тебя и свои за врага могут принять.

— Постараюсь. Мне не впервой, — Федоров глянул на ребят, на меня, на Чижевского и пополз, удаляясь от нас.

— Где же они, эти фрицы, притаились? — начал я вслух рассуждать.— Должно же там быть какое-то движение? Чижевский!

— Я!

— Передайте по цепочке: всем вести наблюдение за противником, засекать малейшее движение. Искать! Искать, где они прячутся.

И вот смотрим во все глаза. Вскоре было установлено: в окопах они, едва высовывают головы и на деревьях, одетые в зеленую листву. Жаль, нет у нас бинокля, нет снайпера, но у нас — шестьдесят стволов. Какая сила!

— Внимание, Чижевский! Передайте по цепочке — всем приготовиться, вести прицельный огонь по команде. Всем вместе, одновременно, залпом!

Проходят минуты, слышу, как лязгают затворы винтовок.

— О-огонь!

Жахнули шесть залпов подряд. Вздрогнул воздух, закачались деревья, запрыгали фрицы вниз.

— Еще, всем вместе, прицельно — огонь!

Попали немцы под наши пули. Наконец мы до них добрались. С великой радостью подаю команду:

— Внимание! Продолжаем — шестьдесят стволов — огонь! Огонь! Только одновременно! Всем вместе, прицельно, залпом по врагу — огонь!

Когда противник очухался, в нашу сторону полетели мины. Они пролетают мимо, но вскоре начнут попадать.

— Чижевский, быстро передайте по цепочке: всем немедленно проползти вперед по кюветам на сто метров в сторону противника. И не стрелять. Лежать тихо. Грачев, ко мне!

Подползает Грачев.

— Видишь, танк по ту сторону дороги? Обследуй его: нельзя ли использовать? Скорей!

— Есть! — ответил боец и мгновенно уполз.

Через пять минут на прежних позициях никого не осталось. Все переместились и притихли. Мины с воем взрывались в тех местах, где еще недавно лежали мы.

С тревогой и надеждой ждал я Грачева, но его все нет и нет. Рядом со мной лежал Чижевский.

— Давай я проберусь и узнаю, в чем дело. Помогу Грачеву.

— Подождем еще немного.

— А что ты решил, если фрицы нас обнаружат?

— Пойдем в атаку. Помнишь кино «Мы из Кронштадта»?

— Кино я не видел. К нам передвижка приезжала два раза в год. А что?

— Там есть эпизод, как шли в атаку матросы...

Чижевский, подумав, сказал:

— Кино — это одно, а в жизни совсем по-другому бывает.

Появился Грачев и сразу выпалил:

— Порядок! Я ручной пулемет приволок крупного калибра и целый диск.

— Где же он?

— В воронке на дороге. Сюда тащить побоялся.

— Пойдем посмотрим. Давай, Чижевский, с нами.

Подползаем, смотрим — внизу в воронке пулемет стоит, снятый Грачевым с танка, тяжелый вороненый красавец. Высоко над воронкой, в которую мы скатились, возвышался целый вал земли. Мы залезли наверх, осторожно высунулись и стали наблюдать. Солнце было уже высоко и припекало. Видим, на правом фланге идет в атаку наша пехота — царица полей. Взрываются снаряды. Люди падают. Комья земли, град осколков взлетают над ними.

Вдруг из леса выкатились два автомобиля. По очертаниям — «Катюши». Мы, как дети, вскрикнули от восторга. Мгновенно над ними блеснули молнии. Прокатились прерывистые раскаты залпа реактивных установок. Село Подгорное покрылось пламенем. Не успели мы глазом моргнуть— «Катюши» ушли.

Поспешно установили свой пулемет, чуть ли не на самом гребне наваленного грунта.

— Ну, Грачев, Чижевский, за вами теперь слово. Подходящий момент атаковать противника. Минут через десять строчите по окопам немцев, они отсюда хорошо видны. И по деревьям ударьте! А мы пойдем в атаку. Только смотрите своих не побейте и постарайтесь нас догнать.

Полетел я на четвереньках туда, где наши длинной цепочкой лежали. Передал из уст в уста команду: «Приготовиться к атаке!» Над нами уже летел убийственный пулеметный град. Удачно били пули крупного калибра. Видим, какая паника у немцев поднялась. В полный голос кричу:

— Внимание! Примкнуть штыки!

И через минуту:

— В атаку, на врага — впере-о-од!

О, как долго мы ждали этот миг! Мы поднялись рывком, неслись, пригнувшись, стреляя и крича. Ворвались в Подгорное. Всюду — трупы врагов. Бегут впереди уцелевшие немцы. Мы видим их спины с плоскими ранцами. Вот и Грачев и Чижевский догнали нас.

Мы шли стеной, поливая противника жгучим свинцом. Внезапно я почувствовал удар в плечо, и что-то липкое, теплое полилось на грудь.

— Я ранен, кажется...

Чижевский подхватил меня, отвел в сторону.

— Оставь! — попросил я. — Иди к ребятам.

— Нет, — сказал он коротко, поспешно достал из кармана пакет, с треском разодрал обертку и туго перевязал мне плечо.

Поблизости горел чей-то дом. Взвивалось жаркое пламя, взлетали искры, и никто пожар не тушил.

— Знаешь что, Чижевский, — сказал я, — бой затихает. Я тут полежу у стены, а ты пойди, организуй людей — раненых наших спасти, если майор ничем не помог. И погибших предайте земле. Иди.

— Ладно, уговорил. Жди меня здесь.

— Давай.

Он пошел, оглядываясь, а я прислонился к белой стене избы и чувствовал, голова затуманилась, сильно спать захотелось.

Раненый

Не знаю, сколько времени прошло. Очнулся я, кто-то меня тормошил и тер лицо шершавой ладонью.

Услышал молодой, звонкий голос:

— Григорий Николаич! Идите сюда с носилками. Тут еще один.

— Раненый?

— Да. Весь в крови.

Подняли меня, понесли. Я открыл глаза. Стояла непривычная тишина, и день клонился к закату.

— Сидеть можете? — спросил пожилой военный в белом халате.

— Могу.

Он помог мне влезть на повозку, в которой сидели и полулежали раненые, незнакомые красноармейцы. Он поднес к моим губам солдатскую флягу.

— Пейте, — сказал он. — Это вода.

Я отпил немного, поблагодарил.

— А теперь, — продолжал санитар, — сотворим укольчик от столбняка и другой бяки. Вот так. Небольно?

— Нет.

— Подержите ватку.

Я прижал ватный тампон левой рукой, уловил запах спирта. Повозка тронулась. Санитар и его молодой помощник шли рядом. Нас везли вдоль села. Всюду стояли группы военных, слышались резкие голоса командиров. Бойцы разбирали бревенчатый дом и куда-то вниз уносили бревна. Наверно, укрепляли подходы. Стояла полевая кухня у колодца, и два бойца ведрами наливали воду в котел. Я пристально смотрел кругом, пытаясь своих увидеть, но никого из наших поблизости не оказалось. Молодой санитар вскочил в повозку, взял вожжи в руки.

— Ну, пока, Григорий Николаич, — сказал он старшему, и тот взмахнул рукой. — Счастливо оставаться! Я поехал.

Он приподнял длинный, тонкий прутик, и конь побежал. Это был сильный, крупный жеребец темной масти с пышной гривой. Мы ехали легко по мягкому лесному грунту вдоль окраины соснового бора, как вдруг раздались мощные взрывы снарядов. Мы глянули в сторону расстилавшегося за нами поля и увидели массу приземистых танков. Стреляя на ходу, они неслись на Подгорное.

— Что это? — спросил я взволнованно.

Санитар присмотрелся и с силой стеганул по крупу коня.

— Немцы! Это — немцы опять! — воскликнул он, беспрестанно стегая.

Мы свернули на лесную просеку. Летели, подскакивая на пнях, и, казалось, нас эта тряска выбросит из повозки. Кончился лес, сразу за ним показалась железная дорога. На путях стоял санитарный поезд. Возле вагонов толпились раненые. Высокий, чернобровый мужчина в очках торопливо шел вдоль поезда, повторяя:

— Быстрей — посадка, быстрей, быстрей!

Юный санитар высадил нас возле поезда.

— Давайте, хлопцы, — сказал он, — залезайте скорей, я подмогну.

В это время красноармеец и девушка-санитарка несли раненого, густо обмотанного бинтами с пятнами крови. Раненый дернулся в их руках и повернул забинтованную голову ко мне.

— Борис, — услышал я слабый голос, — это я — Федоров.

Я онемел от неожиданности, сердце бурно забилось. Подбежавшая женщина в халате, по-видимому врач, стала помогать.

— В шестой вагон, — сказала она. — Бедняга, как его угораздило.

Я шел за ними, но меня остановили.

— Нет, нет! Идите в восьмой, — сказали мне. — Торопитесь, пока немецкие самолеты не появились.

Я смотрел, как Федорова вносили, и только после этого поднялся в восьмой вагон. Устроился на нижней полке.

Нас везли в глубь страны, на Урал. В пути кое-как помыли, одели в чистое, лечили. Я справлялся о Федорове — его оперировали. Через несколько дней увидел его. Он лежал в том же шестом вагоне, был очень слаб. Рассказал, как добирался в расположение штаба к нашему майору, как по пути залез в воронку, где лежали наши раненые, поговорил с ними и двинулся дальше. В лесочке, в землянках командного пункта, никого не оказалось. Было пусто и тихо. Висели оборванные телефонные провода, валялись окурки, пустые консервные банки, брошенная каска. Федоров машинально нахлобучил каску на себя, отдохнул немного и направился перебежками в обратный путь.

Солнце светило ослепительно. Прямые, горячие лучи прожигали насквозь густое пыльное марево, стоявшее над полем битвы, где мертвые тела начинали разлагаться. Жуткий смрад катился по земле. Федоров прополз казавшийся ему особо опасным участок и замер от неожиданности. Он увидел, как из леса выкатились две «Катюши» и саданули по селу. Федоров радостно вскочил, побежал дальше. В ту же минуту из ближних траншей вынырнула группа наших бойцов и прямиком пошла в атаку. Немцы незамедлительно открыли автоматный и минометный огонь, и Федорова достала одна из мин. Все случилось мгновенно, и он понял, это — все, конец. В глазах потемнело.

Сколько времени прошло, он не помнил, но вдруг услышал крик, женский вопль, похожий на голос матери. Федоров пришел в себя и бессознательно прополз несколько метров. Он придвинулся спиной к горке взрытой земли, выдернул из кармана два припасенных стерильных пакета, наложил повязку на обрубок правой ноги, туго затянул, чтоб кровь остановить. Струйки крови сочились на руках и на щеках, пронзенных осколками. Каска была пробита, осколок врезался в череп. Откуда только сила взялась, жажда жизни, отвага, — он снова выполз к опушке березовой рощи, где стояли опустевшие землянки. Кричал, звал на помощь. Там на закате его подобрали сестра милосердия и боец хозяйственной роты, помогавший ей. Федорова они перевязали, слегка обработав раны каким-то раствором, положили на шинель и перетащили волоком к повозке.

— Ты езжай, а я еще посмотрю, — сказала девушка бойцу. Он сидел уже на передке и натягивал вожжи.

— Нечего смотреть, Наташа! — закричал боец. — Видишь, танки идут. Не успеешь!

— Езжай, говорю! — требовала она.

— Без тебя не поеду!

Пока спасатели препирались, Федоров смотрел в ту сторону, откуда вчера отступали наши бойцы.

Пересекая местность, двигались танки. Из стволов вылетали вспышки, и там, где в воронке лежали наши раненые, где начиналось село Подгорное, дыбом вставала земля. Федоров взвыл, как зверь.

— Ты что? — спросил боец. — С ума сошел?

— Пропало! Пропало все! — кричал Федоров и начал рвать на себе бинты.

С трудом его уняли. Девушка вскочила в повозку, придерживала раненого, а лошадь рысью летела по кочкам, по лесной дороге. роковые поля остались позади...

На остановках к окнам санитарного поезда подходили мужчины и женщины, спрашивали, откуда едем, на каком фронте воевали, не встречался ли нам такой-то. Нет, не встречался. И как там дела? Есть ли надежда, что немцев остановят? Я отвечал утвердительно, но через день от подходивших услышал новость: вражья сила достигла волжских берегов и штурмует Сталинград. Я не мог поверить.

— Вранье, — сказал я возмущенно, — не может быть!

— А вот газета из Москвы. Почитайте.

Молодая женщина просунула в окно «Комсомольскую правду». Я начал вслух читать газету, все притихли в вагоне, встревоженно и жадно слушали.

То, что было у нас под Воронежем, казалось мелочью. Как же велико наше бедствие! Сокрушают Страну Советов пришельцы. За короткое время в самую даль проникли. Идет орда убийц, орда разбойников. Я задумал бежать и вернуться в свою дивизию. Голова ломилась от дум и тревоги. Попросил сестру-хозяйку принести мою одежду. Она сказала:

— Не положено. Если погулять в туалет, оденьте халат.

— Не в этом дело, — говорю, — надо кое-что достать из кармана...

Она принесла наволочку с моими шмотками и ушла в другой вагон. Сверху лежала пилотка. Я взял ее в руки. Краем простыни протер звездочку. Проверил, на месте ли в отвороте иголка с ниткой, и увидел две круглые дырочки. Пули пронзили пилотку. Чудо, что они не попали мне в голову. Вынул гимнастерку, разорванную Чижевским надвое, когда меня перевязывал. В нагрудном кармане лежала записка с моим домашним адресом на случай гибели. Вспомнился Петя Латкин. Он при мне положил в карман такую же записку. Гимнастерку, порванную, с пятнами засохшей крови, я отложил. Из брюк, тоже в пятнах крови, вынул письма, разгладил листочки, смахнул прилипшие крупицы земли, стал читать.

Не ожидал увидеть эти письма, обрадовался. В каждом письме матери — мольба беречь себя, остаться в живых. Прочитал единственное письмо, полученное от Марьям, такое наивное, нежное. Осмотрел свою обувь, удивился. В каблуке правого башмака торчал зазубренный осколок. Когда, где он угодил в мой каблук — не знаю. Сестра-хозяйка не раз проходила по вагону, смотрела на меня, потом спросила:

— Взяли, что надо?

— Взял. Вы не сможете гимнастерку мне заменить?

— Нет, — сказала она, — форму вам заменят в госпитале.

Я уложил свои вещи в наволочку. Она унесла их в кладовку. Потом вернулась, стояла возле, улыбаясь.

— Знаете, — сказала она, — в прошлый раз один красавчик, вроде вас, учудил: оделся и драпанул через окно. Патрули задержали его тут же. Ну и что хорошего?

Какая догадливая, подумал я и сказал:

— Да я ничего подобного не замышляю...

Каждый день я приходил к Володе Федорову. Сидели, вспоминали, рассуждали о жизни после войны, нисколько не сомневаясь, что немцев изгонят в конце концов.

Нас привезли в город Златоуст. Госпиталь — белое здание с колоннами — стоял на возвышенности, а вокруг хвойные леса.

В палате нас было четверо. К трем старожилам втиснули меня. Для этого пришлось санитарам теснее сдвинуть кровати. Я лежал неподвижно на левом боку, правое плечо неожиданно воспалилось. Шел дождь. Ветер трепал ветви деревьев за окном и шумел монотонно.

В палате курить не разрешалось, но старейший среди нас (уже три месяца находился он здесь) лежебока Николай Воробьев густо дымил трофейными сигаретами. Это был рыжеватый, с хитрецой в глазах богатырь. Рядом стояла кровать раненого по фамилии Пила, пожилого молчаливого украинца с блестками седины в черных волосах. Он был ранен в шею, перенес сложную операцию и теперь шел на поправку.

Кроме нас троих, в палате лежал контуженый юноша — Юра Тукин, совершенно оглохший. Врачи обещали, что глухота пройдет в скором времени. Из госпиталя я писал письма во все края в поисках друзей. Писал коряво, левой рукой, правая — висела неподвижно. Ответ получил только от родителей. В начале августа им пришло извещение на полоске серой бумаги, что я «погиб в бою под Воронежем, защищая любимую Родину». Они поняли, что это ошибка.

Два раза в день, уходя под деревья, я занимался гимнастикой, бегал по дорожкам парка, обтирался холодной водой. Увидев меня за этим занятием, Николай Воробьев рассмеялся.

— Что ты делаешь, дурачок, — сказал он. — Поправишь здоровье, опять на фронт загремишь.

Я ничего не ответил. Здоровье мое действительно улучшалось, и правая рука начинала действовать.

В начале зимы я вернулся в строй. Федорову еще предстояло долгое лечение. Он остался с одной ногой...